Путями Градского. Певец Андрей Лефлер — о великом наставнике и своей миссии

Программу памяти Александра Градского представил в Ульяновске его воспитанник, известный российский певец Андрей Лефлер. Он начинал с музыкантами «Арии», а стал в итоге одним из ведущих солистов театра «Градский Холл».

В репертуаре Андрея сегодня и «арийский» хит «Штиль», и «Дельтаплан» из репертуара Валерия Леонтьева, и «боевики» групп Queen и Europe, и авторские композиции, в том числе памяти Градского. И самые известные песни его наставника, том числе самые вокально непростые, которые под силу вытянуть только уникальными голосами Александра Борисовича и Лефлера в три октавы.

Дух рок-н-ролла

Владлен Семёнов, ul.aif.ru: В 18 лет вы начинали как вокалист в группе Сергея Маврина, экс-гитариста культовой группы «Ария». Рок-закалка пригодилась в последующей музыкальной карьере?

Андрей Лефлер: Да, это не просто хорошая школа, но база, фундамент. Рок-н-ролльный дух, бунтарство как рокерский посыл присутствуют во мне. Я их чувствую, какую бы музыку ни исполнял. Даже если это что-то максимально классическо-академическое, а такой репертуар у меня тоже есть. И это важно, поскольку зачастую случается видеть и слышать музыкантов с налётом рока, но не по внутренней сути. Для меня рок-музыка — не только тяжёлые рифы, соляки и громкость ударной секции. Рок глубже.

— Как рок-мэтры Сергей Маврин или Валерий Кипелов относятся к тому, что сегодня вы отошли от их жанра?

— Положительно. Больше скажу: многие рок-музыканты стали заложниками своего жанра, потому что желание чуть-чуть сделать шаг влево-вправо от канонической тяжёлой музыки воспринимается поклонниками в штыки. Так получилось, что для меня оказалось в какой-то момент сложно находиться в одном узком жанре. Мои товарищи по рок-цеху прекрасно это всё понимают.

От «Гнесинки» до «Голоса». Как певица Иделия Мухаметзянова Москву покоряла Подробнее

Градский помог стать лучше

— Сегодня вы, по сути, единственное продолжение вашего наставника и учителя Александра Градского, вплоть до исполнения его «Песни о корабле», которая считается архисложной даже для профессиональных вокалистов. А как получилось — судьба свела вас именно потому, что вы были готовы к исполнению столь сложного материала или вы целенаправленно пришли к Александру Борисовичу, чтобы научиться петь как он?

— К моменту нашей с ним встречи я не был готов к такому репертуару. Ни эмоционально, ни вокально. Я хотел стать лучше, но не знал, каким образом это может случиться. Не ожидал, что придётся погрузиться настолько глубоко в такую музыку. Тем более рад, что получилось. Это была инициатива Градского — расширить мой кругозор, который был достаточно узким в тот момент. После 2013 года, когда мы стали плотно сотрудничать, я уже и сам ему идеи предлагал. Александр Борисович ведь тоже работал со мной по наитию, до того он не занимался наставничеством так плотно. Хотя преподавал, у него было десять учеников. Но мы с ним, что называется, абсолютно сошлись.

— То есть без ложной скромности вы чувствуете себя особенным среди этой десятки учеников Градского?

— Если говорить об ученичестве как о миссии, то в какой-то степени − может быть. У меня есть природные физические возможности исполнять его репертуар. Миссионерство для меня — в этом. Особенно учитывая, что многие достойные произведения, которые Александр Борисович сочинял и пел, в своё время неполноценно дошли до широкой публики. И их знают немногие. Я сознательно несу эти песни в массы. И люди на концертах положительно к такому относятся.

Бельканто для земляков. Оперный певец ежегодно даёт концерты в родном селе Подробнее

Мэтры ведут себя на равных

— А как при разности исполняемого вами репертуара произошло сотрудничество с Иосифом Кобзоном?

— Это тоже была идея Градского, чтобы в его рок-опере «Мастер и Маргарита» дуэт Понтия Пилата и первосвященника Каифы исполнили соответственно я и Иосиф Давыдович. Для роли Понтия Пилата я был довольно юн. И в том, что у меня получилось, заслуга Александра Борисовича. Да, у меня был голосовой диапазон, свои фишки владения вокалом. Но по-актёрски найти нужный тембр и определённую подачу — это всё работа со мной Градского.

— Когда оказываешься в непосредственной творческой близости с такими мастерами, как Кобзон или Градский, по-человечески поджилки ведь трясутся, признайтесь честно?

— В момент работы этого как будто бы и не ощущаешь. И в этом заслуга мэтров. Они себя так ведут по-свойски и относятся как к коллеге, на равных. Не чувствуешь себя начинающим новичком на их фоне. Всё ощущается после, когда работа закончилась и понимаешь вдруг, кто был рядом с тобой и насколько это большое, важное значимое событие в твоей жизни. Которое, кстати, могло и не произойти.

Реквием Артемьева для не наглухо отбитого рокера

— Исполнение духовной музыки ещё одного российского мэтра Эдуарда Артемьева в вашей жизни тоже из таких событий?

— Это был очередной брошенный судьбой вызов, которого я специально не просил и не искал. В реквием «9 шагов к преображению», исполняемый вокалистами на латыни, Артемьеву нужен был именно тенор-альтино и как раз с рокерским началом внутри. Но не совсем отбитый наглухо рокер, который всё-таки знаком с академической и эстрадной частью музыкального мира. И я как раз оказался поблизости.

Царица Ночи. Как наша землячка Екатерина Ферзба оперной певицей стала Подробнее

— Сам Артемьев часто говорил в своих интервью, что для него этот реквием — божественно значимое произведение, к которому он шёл несколько десятитлетий. Насколько мистически символичным, этапным оказалось участие в этом проекте для вас?

— Это опять же к разговору о том, что осознание от сделанного происходит уже после процесса. Время всегда и всё расставляет на свои места. И подобные произведения создаются, может быть, раз в полвека, а у нас в стране, возможно, и ещё реже. Получается, что я внёс свой вклад — большой или маленький, опять же время покажет — в мировую музыку.

— Создаётся впечатление, вероятно обманчивое, что вам везёт по жизни. Это так с 13 лет, когда вы начали серьёзно заниматься музыкой?

— Думаю, да. У меня ведь в подростковом возрасте была масса вариантов заняться чем-то другим. Тем более город Нарткала в Кабардино-Балкарии, где я рос, — это то место, которое совершенно не предполагает какой-либо вокальной карьеры. Особенно в конце 90-х и самом начале нулевых. Были большие проблемы с музыкальными инструментами, техникой, оборудованием. Усилители, микрофоны, колонки — ничего этого не было. Добывали, доставали, паяли, собирали из двух одно. Но это и закалило. Помогло не опустить руки. Вот в чём везение. В принципе, невезения нет. Везёт, я считаю, всем людям. Но кто-то оказывается готов к счастливому случаю в жизни, а кто-то — не очень.

Второй раз с народным оркестром

— Первый ли у вас в Ульяновске опыт совместного концерта с таким странным для вашего жанра коллективом, как оркестр русских народных инструментов? Были ли в связи с этим сложности в плане притирки друг к другу? Кто под кого «прогибался»?

— У меня уже был опыт работы с оркестром народных инструментов России имени Осипова. Хотя там был не сольник. Но в Ульяновске я уже понимал, к чему готовиться, как будет звучать. Во-первых, здесь есть роковая ритм-секция — барабаны, гитары. Это основа. А русская народная струнная группа придаёт необходимый необычный колорит, при этом не сбивает, не мешает. В исполнении ульяновского коллектива Артёма Белова всё звучит достаточно цельно и гармонично. Так что «прогибаться» никому и не надо. Я немного уступлю музыкантам, подстрою, чтобы было чуть больше пауз, подкорректирую вокал под пиано, но не более.

Заслуженный артист Михаил Гужов: «Судьба дала мне шанс петь» Подробнее

— Что отличает стиль ваших авторских песен от композиций Артемьева, Градского, «Арии»?

— В них особый мелодизм. Он только мой. Мне в нём комфортно. И опять же не приходится подстраиваться.

— Когда пишете сами для себя, легко ли оставаться собой, когда у вас такие учителя? Не довлеют ли?

— Порой быть собой в такой ситуации непросто. Но в то же время представляешь себе учителей. Вспоминаешь про своё отношение к ним и их ко мне. И всё это подсознательно, интуитивно в моей музыке отражается. Это эмоционально необъяснимо. Это и есть я сам, впитавший и Градского, и рок.